В местечке, которое называли Чёрным Углом, потому что солнце туда доходило поздно и уходило рано, жил пекарь Реувен бен Шмуэль. Пекарня стояла на краю рынка, где заканчивался булыжник и начинался лес. У Реувена было три печи, постоянный запах дрожжей и мокрого дерева, любимая жена и семеро детей. Старшая, Хава, месила тесто, будто разговаривала с ним. Средние носили воду, а младший, Лейбке, сидел на мешке с мукой и следил, чтобы Шаббат не пришёл раньше, чем всё будет готово.
Реувен пек лучшие халы в уезде!
Пусть не самые большие, но самые правильные и вкусные. И каждую пятницу он оставлял на подоконнике две халы в чистой тряпице и кружку супа. Дети знали: спрашивать "для кого" нельзя. Шаббат сам найдёт для кого.
А напротив, в каменном доме с железными ставнями, жил богач Берл - хитрый, как голодная зима, и жадный так, что даже собственная тень казалась ему лишним ртом. Берл давно поглядывал на пекарню: место хорошее, люди привыкли ходить сюда за хлебом. Оставалось лишь дождаться, когда долги пекаря станут неподъёмными. И вскоре такой день начтал.
В ту пятницу Берл пришёл сам.
- Реувен, долг вырос и завтра после минхи ты передаш мне ключи от пекарни. Детям можешь оставить немного хлеба, пойми, я человек порядка.
Лейбке смотрел на него не зло, а внимательно: как смотрят на закрытую дверь, за которой, может, никого нет.
Вечер выдался тяжёлым, муки едва хватило и халы получились меньше обычного. Дети молчали...
Реувен зажёг свечи, произнёс благословение голосом, в котором может быть впервые в жизни усталости было больше, чем радости, и сказал только:
- Садитесь. Шаббат не спрашивает, сколько у человека в кармане. Он спрашивает, есть ли ему место за столом.
За столом ели мало, пели тихо. Лейбке вдруг спросил:
- Папа, а если богач тоже голодный? Не хлебом, а другим.
Реувен не ответил, только поправил сыну кипу.
Берл сидел один в своём каменном доме. Свечи горели как-то холодно, стол был накрыт на одного, никто не ждал его к киддушу, никто не пел. Он вышел на крыльцо "пройтись" и сам не понял, как ноги привели его к пекарне. В окне горел слабый свет, пахло халой и дешёвым вином, слышалось детское пение. Берл остановился. Потом сделал то, чего от себя не ожидал: он постучал.
Дверь открыла Хава и увидела его дверь не захлопнула, а наоборот открыла пошире и позвала отца. Реувен встал, - "Заходи, Берл, место есть, хоть и хлеба мало, но Шаббат большой."
Богач вошёл, как человек, который впервые в жизни не знает, куда деть руки. Сел на край скамьи. Лейбке подвинул ему свою тарелку, Хава налила вина, ели молча. Потом дети запели снова. Берл слушал, впервые осознав простую вещь: можно владеть всем местечком и всё равно остаться нищим в канун Шаббата.
Когда допели, он положил на стол бумагу, ту самую, с долгом, и тихо сказал:
- Она твоя, сожги её. Или испеки на ней халу. - И Берл впервые улыбнулся.
Реувен посмотрел на него:
- Нет, не сожгу. Положу рядом с сидуром. Мало ли, вдруг ещё кому пригодится вспомнить, что Шаббат сильнее любой бумаги.
В ту ночь в Чёрном Углу Шаббат пришёл не богатый и не бедный. Шаббат просто пришёл домой.
А наутро Берл открыл ставни и положил на подоконник пекарни две халы в чистой тряпице.
Для того, кто придёт последним.

Шаббат шалом, Идн!
Пусть в вашем доме будет аромат хал, яркий свет, мир, радость и покой!