О войне мой отец рассказывал мало. Как и многие фронтовики не любил вспоминать то, что пережил...
Но одну историю он мне всё таки рассказал.
Это было где-то в 1941–1943 годах (я сам запамятовал). Отец воевал в пехоте, на передовой. В одном из боёв рядом с ним разорвался немецкий снаряд. Осколок попал в голову. Его вынесли с поля боя почти без сознания, истекающего кровью. Те, кто нёс его в санбат, были уверены: не дотянет.
Но ему повезло так, как в те годы везло единицам.
Его доставили в полевой госпиталь, где в тот момент находился сам Николай Бурденко, главный хирург Красной армии, легендарный человек, основатель советской нейрохирургии. Под грохот артиллерии, в условиях фронта, почти без того, что сегодня назвали бы нормальной операционной, Бурденко лично взялся за него. Нужно было действовать сразу: осколок давил на мозг, и каждая минута решала всё.
Прямо там, на фронте, академик Николай Нилович Бурденко провёл отцу трепанацию черепа.
Операция длилась несколько часов. Извлекли осколки, остановили кровотечение, сняли давление. После этого отец остался жив, но... был словно заново рождён: он плохо говорил, с трудом двигался, терял равновесие. Жизнь ему спасли, но впереди была другая битва.
И этой битвой занялся профессор Михаил Юльевич Раппопорт, ученик Бурденко, один из самых сильных нейрохирургов своего времени. Через его руки прошли тысячи фронтовиков с тяжелейшими ранениями головы, и для многих он стал человеком, который возвращал их к жизни.
Именно он занимался реабилитацией моего отца.
После трепанации отцу пришлось учиться заново самым простым вещам: держать ложку, писать, читать, говорить без запинок и даже ходить, не смотря на головокружения.
Доктор Раппопорт помог отцу вернуть самого себя.
Отец говорил о них обоих с огромным уважением:
- Бурденко спас мне голову. А Раппопорт вернул мне жизнь.
И папа выстоял.
На его голове до конца жизни оставался широкий шрам - мягкий, словно кости там не было и вечно мёрзнущий, вынуждая отца и зимой и летом ходить в головном уборе. "Подпись войны", - называл он этот шрам. В детстве я проводил по нему рукой и не понимал, что это за след. А потом понял: это была граница между смертью и жизнью, через которую мой отец однажды прошёл и сумел вернуться.

P.S. Ну а пацанёнка в беретке я не знаю. Какой-то незнакомый нам с папой пацан😉.